02/12/21 - 12:33 pm


Автор Тема: «ЖИГАНЫ» ПРОТИВ «УРКАГАНОВ»-АЛЕКСАНДР СИДОРОВ(Продолжение)-12  (Прочитано 569 раз)

0 Пользователей и 1 Гость просматривают эту тему.

Оффлайн valius5

  • Глобальный модератор
  • Ветеран
  • *****
  • Сообщений: 23793
  • Пол: Мужской
  • Осторожно! ПенЬсионЭр на Перекрёстке!!!
Можно было бы оспаривать вывод профессора на том основании, что уголовные «авторитеты» стремились не раскрывать «тайный смысл» рисунков и надписей. Однако и многочисленные свидетельства более позднего, уже «блатного» времени, дают нам право утверждать со всей определённостью: до того, как в «воровском» мире вспыхнула «сучья война», тайной символики татуировок не существовало. Уже один только факт наличия на теле арестанта «наколки», позволял практически безошибочно отнести его к разряду «блатных», «воров».

Собственно, это было типично для преступных сообществ не только в России. Ещё упомянутый Гернетом Чезаре Ломброзо приводил в своей работе «Новейшие успехи о преступности» слова одного из итальянских уголовников:
Татуировка для нас, что фрак с орденами, чем более мы татуированы, тем большим значением пользуемся у товарищей. Наоборот, нетатуированный не пользуется никаким влиянием; его не считают за порядочного мошенника, и он не пользуется уважением шайки.

Как мы убедились, в российском преступном сообществе до появления «воровского ордена» значение татуировки не было столь ярко выражено.


Стандартные мотивы наколок, выполнявшихся английскими татуировщиками в период между двумя мировыми войнами. Легко заметить поразительное сходство мотивов с тематикой российских уголовных татуировок: рукопожатие, череп, оскал тигра, кинжал, обвитый змеёй, обвитая змеёй обнажённая девица… От англичан перешли в русскую уголовную наколку также летящие парусники, якоря, сердце, пробитое кинжалом, и проч. Так что российские преступники далеко не оригинальны. Фото из альбома Анджея Ельски «Татуировка».


Русский «оскал». Из книги Л. Мильяненкова «По ту сторону закона».

Лишь «воры» придали «наколке» особый смысл — свидетельства принадлежности к «блатному братству». Наколки, по свидетельству Михаила Дёмина, являлись «своеобразным кастовым признаком, свидетельством рыцарственности и щегольства».

Кстати, не только «воры». Пользовалась этим и администрация мест лишения свободы. Долгое время в тюрьмах существовала процедура предварительного отбора новичков перед распределением их по камерам («блатных» — в так называемую «Абиссинию», остальной народ — в «индию»). Арестантов выстраивали и заставляли раздеваться до пояса. При этом те, кто имел татуировки, изолировались от остальных. Называлась процедура «петушки к петушкам, раковые шейки — в сторону» (по названиям известных сортов карамели).

Во время «сучьей войны» подобного рода процедура обрела зловещий смысл. Поддерживаемые лагерным начальством «суки» (бывшие «законники», выступившие против своих «собратьев») стремились силой заставить «честных воров» отступить от «воровского закона», принять «сучью» веру. В специальных «сучьих зонах» из каждого нового этапа «отошедшие» уголовники с ведома начальства обыскивали «блатных» и принуждали их идти «на поклон»:
Начальник пересылки рекомендовал заключённым нового старосту. Этим старостой был Король. Командирами рот были назначены его ближайшие подручные.

Новая лагерная обслуга не стала терять даром времени. Король ходил вдоль рядов заключённых, пристально вглядываясь в каждого, и бросал:

— Выходи! Ты! Ты! И ты! — Палец Короля двигался, часто останавливаясь, и всегда безошибочно… — Раздевайся! Снимай рубаху!

Татуировка — наколка, опознавательный знак ордена, — сыграла свою губительную роль. Татуировка — ошибка молодости уркаганов. Вечные рисунки облегчают работу уголовному розыску. Но их смертное значение открылось только сейчас.

Началась расправа. Ногами, дубинками, кастетами, камнями банда Короля «на законном основании» крошила адептов старого воровского закона.

— Примете нашу веру? — кричал торжествующе Король… (В. Шаламов. «Сучья» война»).


Любопытно заметить, что Шаламов подходит к описываемой ситуации с чисто «фраерскими» мерками, называя «наколку» «ошибкой молодости» уголовника и отмечая, что она облегчает работу уголовному розыску. На самом деле речь идёт вовсе не об ошибке, а о сознательном выборе. «Уркаган» сознательно наносил на тело «знаки доблести». При этом он одновременно как бы бросал вызов «ментам». «Наколка» была гордостью «вора», а не «ошибкой»…

Символике «воровской» татуировки мы здесь не уделяем особого внимания. И не только потому, что тайный смысл «наколка» обрела только в период «сучьей войны». Просто это — тема слишком объёмная и требует поэтому специального исследования.

Хотелось бы, однако, обратить внимание читателя всего лишь на парочку достаточно выразительных символических изображений, которые часто наносились уголовниками на тело и в 30-е годы, и в последующие десятилетия. Мы имеем в виду портреты вождей — Ленина и Сталина. Татуировки эти делались обычно на груди (также — на спине), причём нередко — сразу обе.


Образец татуировки российских уголовников 20-х годов

С одной стороны, подобным образом «воровской» мир подчёркивал свою лояльность Советской власти, социальную близость к ней. Но были и ещё две любопытные причины.

Во-первых, по «блатной» легенде считалось, будто бы такая «наколка» спасает «урку» от расстрела: чекисты не отважатся стрелять в изображения вождей. Потому и наносились профили Ленина и Сталина на грудь, либо слева, либо по обе стороны. Помните, у Высоцкого:

Ближе к сердцу кололи мы профили,
Чтоб он слышал, как рвутся сердца…
Чекисты, правда, оказались ещё находчивее: они стреляли в затылок…

Во-вторых, даже после разоблачения культа личности Сталина «законники» продолжали татуировать Ленина. «Социальную близость» классика «воровскому» миру они со свойственным своему сословию юморком выводили из своеобразной «расшифровки» слова «ВОР». По их мнению, Ленин и был главный «ВОР» — «Вождь Октябрьской Революции»!

Возможно, они не слишком ошибались…

«Толковища» и «ксивы»

«Воровской закон» провозглашал принцип «демократии для избранных». Под этим подразумевается равноправие каждого «блатного» перед нормами «закона». Все «воры» — «братья», «братва». Или, как часто называют они сами себя, — «свояки´». Был и ещё один синоним слова «вор» — «родич», «ро´дский» (то есть родной). Ни один «родич» не имел права поднять руку на другого, даже если тот заслужил это своим поведением. Осудить «вора» за проступок, определить степень тяжести содеянного могла только «воровская сходка». В местах лишения свободы считалось недопустимым выяснять отношения «вору» с «вором» в присутствии «фраеров», «мужиков», «фуцанов». Этим наносился ущерб достоинству всей касты.

Вообще на общих сборах «воров» решались все важные для «уркаганского» мира вопросы: определялась тактика поведения «честного вора» в той или иной ситуации, изменялись или добавлялись определённые нормы «закона» (если это диктовала суровая действительность), обсуждались конкретные проблемы… И, конечно, решалась судьба того или иного «блатаря».

Собрание «законников», где обсуждалось недостойное поведение «вора», обычно называлось «прави´лка» — от слова «править», «поправлять». В остальных случаях «общее собрание» определялось как «сходка», «сходняк», «толковище».

«Сходки» мог потребовать любой «честняк», если считал, что у него для этого есть веские причины. Причём для принятия имеющего вес решения должно было собраться значительное количество «законников». В 60-е годы для этого требовалось не менее пяти человек; в 30-е — значительно больше (учитывая, что на первых порах количество «законных воров» достигало десятков тысяч). При этом на «правилки» — «суды чести» — ни один «честняк» не имел права явиться в нетрезвом состоянии: ведь решалась судьба его собрата…

Достаточно свободные условия содержания заключённых в довоенных лагерях позволяли «ворам» на первых порах не только собирать «сходки» внутри «зон», но даже организовывать «съезды», где участвовали представители «воровского братства» из многих лагерей.

При этом следует учесть: как в первые годы «воровского движения», так и поныне решения «сходок», касающиеся изменения или дополнения «воровского закона», обязательны не только для «честных воров», но и для всего уголовно-арестантского мира. Решения «сходняков» доводятся до «сидельцев» посредством так называемых «воровских ксив», или «малёвок» («малявок», «маляв»), которые расходятся по всем местам лишения свободы на территории России (их называют также «воровскими прогонами»; это не следует путать с просторечным словом «прогон», то есть ложь, обман — в «воровском» значении «прогон» происходит от «прогонять», то есть передавать из одной точки в другую).

Разумеется, и сходы, и арестантские «записки» в определённой мере можно рассматривать как продолжение уголовных традиций дореволюционного преступного мира России. Однако есть существенные различия.

Первое. На воле в то время сходки собирались в пределах одного небольшого региона для решения проблем, касавшихся преступников, «работавших» на данной территории. Чаще всего это был крупный город: Петербург, Москва, Ростов, Одесса, Киев и проч. Об одной из таких сходок в питерской Александро-Невской лавре в 1917 году, собранной по инициативе грабителя Ваньки Банщика, мы уже рассказывали в очерке «Жиганы против уркаганов» (глава «Благородный преступный мир…»).

Что касается мест лишения свободы царской России (и России первого послереволюционного десятилетия), там в сходах часто участвовали все арестанты, а не только каста избранных (во всяком случае, это касается каторжан начала века). Соответственно принимались и решения (хотя, конечно, «иваны» имели немало возможностей повлиять на остальных «сидельцев»). «Записки» же касались не каких-то общих правил и «законов», а в основном рассказывали о «недостойном поведении» отдельных арестантов или о конкретных происшествиях в местах не столь отдалённых.

С появлением в 30-е годы касты «воров» «сходки» стали уделом избранных. Они же, эти избранные, получили право на установочные «ксивы», диктующие всем уголовникам и арестантам обязательные нормы поведения.

Интересно здесь особо отметить, что так называемые «воровские малявы» (или «ксивы», или «прогоны»), вопреки представлениям многих «исследователей» уголовного мира, никогда не пишутся на уголовном сленге. Содержание их излагается нормальным русским языком, понятным и доступным для каждого арестанта. Впрочем, и самой «блатной фени» как замкнутой, кастовой, тайной языковой системы — фактически не существует. Но об этом — чуть ниже.

«По фене ботаешь?»: «блатной» жаргон

Обязательным свидетельством принадлежности к «воровскому братству» служило знание профессионального жаргона преступников и арестантов — так называемой «фени», или «блатной музыки».

Жаргон преступного мира существует с тех пор, как существует преступность. Особый, тайный язык преступников был с давних времён и на Руси. Одно из письменных тому свидетельств — анонимная «Автобиография», которая приписывается известному «российскому мошеннику, вору, разбойнику, и бывшему московскому сыщику» XVIII века Ваньке Каину (впервые отрывок из этой «Автобиографии» был опубликован Матвеем Комаровым в его «Жизнеописании Ваньки Каина»).

Встречающиеся в тексте жаргонные слова и выражения в скобках переводятся на литературный язык:
…По приезде секретарь меня спрашивал: по которому пункту я за собой сказывал? коему я говорил, что ни пунктов, ни фунтов, ни весу, ни походу не знаю, а о деле моём тому скажу, кто на том стуле сидит, на котором собачки вырезаны (то есть на судейских креслах)…

… На другой день поутру граф Семён Андреевич Салтыков, приехав, приказал отвести меня в немшоную баню (то есть в застенок), где людей весют, сколько кто потянет…



И далее в том же духе. Уже тогда жаргону был свойствен «чёрный юмор» висельников: «людей весют, сколько кто потянет» — намёк на дыбу; «немшоная баня» (по Далю — «срубленный без мха, непроложенный, непробитый мхом») — ироническое определение каменных подвалов, стены которых действительно были «немшоными», но жару там задавали куда больше, чем в бане…

Богатый лексический материал для изучения жаргона преступников и арестантов оставила нам литература XIX века, а также труды лингвистов, уделивших огромное внимание изучению так называемых «тайных» языков. Именно благодаря этим людям мы имеем возможность достаточно подробно проследить становление и развитие так называемой «блатной фени» — того арго, которое явилось основой современного «воровского» языка.

Чаще всего многие исследователи русского уголовного жаргона связывают его традиционное название — «феня» — с «офеней», или «офенским» языком, то есть языком бродячих торговцев-коробейников XIX века. Связь эта несомненна и очевидна. Многие слова действительно перекочевали из «офенского» языка в жаргон преступников. Тем более что, при всём различии, уголовники и мелочные торгаши вразноску (как определял офеней Владимир Даль) имели и кое-какие общие черты. Нет, конечно, офени часто, как раз напротив, становились жертвами преступлений. Одной из причин, подтолкнувших их к созданию тайного языка, была необходимость обеспечить свою безопасность. Посторонний не должен был знать, где они берут свой товар, сколько этого товара торговец несёт с собой, куда и какими путями направляется, сколько денег выручил…

Однако не следует представлять коробейников только безропотными жертвами. Не случайно сами себя они называли также «обзетильниками»: на их тайном языке «обзетить» значило обмануть, «обзетильник» — плут. Стало быть, тайный язык нужен был и для «обмена опытом», передачи сведений о местах, наиболее благоприятных для мошенничества…

Влияние на «блатную музыку» оказали и многие другие условные языки торговцев и ремесленников. Владимир Ленин в своей работе «Развитие капитализма в России» подчёркивал стремление мелких промышленников оградить себя от конкуренции. Он писал, что эти ремесленники «всеми силами скрывают выгодные занятия от односельчан, употребляют для этого разные хитрости…, не пускают никого в свои мастерские…не сообщают о производстве даже родным детям». Как одну из таких «хитростей» Ленин называет «матройский язык», которым пользовались мастера войлочного производства в с. Красном Нижегородской губернии.

Немало слов русский уголовный жаргон позаимствовал также у костромских шерстобитов, бродячих музыкантов-лирников, нищих-кантюжников (которые целыми деревнями «кантюжили», «кантовались» по городам, прося подаяние), нищих-мостырников (просивших милостыни на мостах) и пр.

Впрочем, «тайное предназначение» как условных языков ремесленного люда, так и воровского арго — вопрос достаточно спорный. Автор настоящего исследования склонен разделять точку зрения академика Лихачёва, который определяет такой подход как «донаучный». Ещё в 1938 году Дмитрий Сергеевич писал:
…Донаучный взгляд… толковал арго как результат некоего «contrat social», заключаемого арготирующей группой с целью сокрытия своих замыслов и действий от могущих их подслушать представителей чуждых слоев населения.

Это представление, не всегда являвшееся фактом наблюдения, а скорее бывшее некоторой абстрактной попыткой истолкования арго, имело неоспоримые достоинства и дожило в той или иной форме до наших дней…

Однако объяснение это не может быть принято в настоящее время даже в компромиссных формах, так как, будучи логически и последовательно применено, оно влечёт за собой целый ряд следствий, приводящих к абсурду посылки. («Арготические слова профессиональной речи»).


Далее автор приводит примеры, опровергающие укоренившееся мнение об условных языках ремесленников и торговцев как о языках «тайных». Нас, впрочем, интересует не арго вообще, а непосредственно жаргон уголовников. Вот что думает по этому поводу Лихачёв (и с чем мы полностью должны согласиться):
Называть воровскую речь условной и тайной только потому, что она нам непонятна, так же наивно, как и называть иностранцев «немцами» потому только, что они не говорят на языке туземцев. Так же наивно предположение, что вор может сохранять конспирацию, разговаривая на своём «блатном языке». Воровская речь может только выдать вора, а не скрыть задумываемое им предприятие: на воровском языке принято обычно говорить между своими и по большей части в отсутствие посторонних.

То, что воровская речь не может служить для тайных переговоров, должно быть ясно, поскольку насыщенность её специфическими арготизмами не настолько велика, чтобы её смысл нельзя было уловить слушающему. Воровская речь полна слов и выражений, которые только слегка видоизменяют обычное русское значение, о смысле которых легко догадаться и которые нельзя объяснить простым «засекречиванием»…

Обычная речь вора так же естественна и не условна, как и речь представителя любой другой социальной группы. Законы развития всякого языка — её законы…

Воровская речь должна изобличать в воре «своего», доказывать его полную принадлежность воровскому миру наряду с другими признаками, которыми вор всячески старается выделиться в окружающей его среде, подчеркнуть своё воровское достоинство: манера носить кепку, надвигая её на глаза, модная в воровской среде одежда, походка, жестикуляция, татуировка…

Употребление воровского слова для снижения, вульгаризации своей речи доказывает, что говорящий не принадлежит к воровской среде… Общераспространённое мнение о воровской речи, искажающее настоящее положение вещей, основано на речи именно этих «блатыканных». Сниженность и вульгаризм воровской речи — особенность нашего восприятия. Она искажена с точки зрения нашей языковой системы, но в восприятии самого вора она носит «героический», приподнятый характер… («Черты первобытного примитивизма воровской речи», 1935 г.).


Действительно, за двадцать лет непосредственного общения с носителями воровского арго автор настоящего исследования пришёл примерно к тому же выводу, что и Дмитрий Сергеевич Лихачёв. Совершенно очевидно, например, что уголовно-арестантским жаргоном легко овладевают те, от кого преступник в первую очередь должен оберегать себя и свои секреты — сотрудники правоохранительных органов (особенно работники милиции и мест лишения свободы). Причём если оперативники делают это целенаправленно и сознательно, с целью борьбы против уголовного сообщества, то работники колоний и тюрем зачастую осваивают «феню», как говорится, «по ходу дела», просто общаясь с её носителями.

То же самое видно и на примере арестантов, которые не принадлежат к сообществу профессиональных преступников. Раньше таких зэков называли «фраерами», сейчас — «случайными пассажирами» и проч. Они очень быстро, находясь в местах лишения свободы с уголовниками-профессионалами, перенимают их речь, легко понимают всё, что те говорят. Язык же арестантского мира (являющийся обязательной составной частью жаргона преступников) вообще постигается следственно арестованным или осуждённым с первых же дней пребывания в местах лишения свободы — независимо от принадлежности к уголовной «братве».

Существует также совершенно нелепое убеждение, будто бы «блатной мир» заменяет в своём лексиконе «тайные» слова, как только они становятся известны уголовному розыску или обретают популярность в народе. Это далеко не так. Напротив, жаргон — достаточно устойчивая языковая система. Многие слова в нём сохраняются долгое время, даже на протяжении веков. Например, «лох» (простак; заимствовано из офенского), «бабки», «воздух» (деньги); «бутор» (ерунда, мусор, барахло); «вассар» (сигнал тревоги), «шмон» (обыск); «болдоха» (солнце; на дореволюционном арго также — беглый каторжник), «мусор», «мент» (сотрудник милиции, полиции, мест лишения свободы) и сотни других. Уголовнику глубоко начхать, знает ли работник угро значение тех или иных слов. Да и не может быть тайным язык, на котором общаются десятки тысяч людей!


Азбука блатного жаргона: читай и запоминай!

Жаргон «блатного» мира следует воспринимать прежде всего как «профессиональный», связанный в большей степени со специфическим образом жизни «уркаганов», отражающий мировоззрение и быт профессиональных уголовников (а также арестантов, поскольку значительная часть лексики «воров» связана с местами лишения свободы).

Надо при этом подчеркнуть, что арго профессиональных преступников НИКОГДА НЕ БЫЛО ЗАМКНУТОЙ СИСТЕМОЙ. Даже дореволюционная «блатная музыка» была близка к народным говорам и диалектам, подпитывалась от них. Это совершенно понятно, поскольку любой «уркаган» попадает в преступное сообщество не из безвоздушного пространства. Он является уроженцем конкретного региона страны, и в его речи отражаются лексические особенности определённого наречия, диалекта. Уголовное арго включает (избирательно, конечно) подобные слова, выражения, фразеологические обороты, пословицы, поговорки и проч. в состав своей активной лексики, порою без изменений, часто — с незначительными изменениями, а бывает, вкладывает в них свой смысл.

Для подтверждения достаточно обратиться к лексике уголовного мира: «базлать», «баклан», «ботать», «крутить восьмерики» (восьмерики — жернова на мельнице), «бабки», «локш» и т. д. — всё это слова диалектные, которые уголовный жаргон перенял из говоров и диалектов великорусского языка. Кто желает убедиться в этом, пусть обратится к «Толковому словарю…» Владимира Даля, или к «Этимологическому словарю…» Макса Фасмера, или к сотням работ отечественных и зарубежных исследователей русского языка и фольклора.

Создание Гулага придало этому процессу заимствования более активный, массовый характер. С начала 30-х до середины 50-х годов «блатная феня» подверглась мощному воздействию, влиянию многочисленных русских диалектов и говоров, профессиональных арго, городского сленга; в неё проникли реалии изменяющегося общества, она не осталась в стороне от политики. Изучая уголовно-арестантский жаргон, мы можем найти в нём даже следы славянской мифологии, древнерусских сказаний, народных верований, крестьянского и городского быта! Несомненно, всё это понемногу впитывал в себя жаргон ещё и до революции. Однако качественные изменения в «блатной музыке» начинают происходить именно «благодаря» созданию системы ГУЛАГа и наполнению этой страшной империи миллионами разношёрстных обитателей из самых разных слоёв населения. Это в первую очередь — потоки «раскулаченных» крестьян из всех уголков России, носителей того самого живого великорусского языка, изучению которого посвятил всю свою жизнь Владимир Иванович Даль. Это — и дворяне, и священнослужители, и рабочие, и военные, и казачество, и совпартноменклатура… Каждый из этих «потоков» привносил в жаргон элементы своей лексики.

«Воровской» мир черпал из сокровищницы всех этих диалектов и наречий, «творчески перерабатывал» их. Со своей стороны, практически каждый арестант, отбывая огромные сроки наказания, легко усваивал «блатную феню», перерабатывая и обогащая её.

Мы возьмём на себя смелость сделать вывод: массовые репрессии в СССР привели к тому, что уголовный жаргон перестал быть замкнутой лексической системой, которую используют исключительно между собой и в своих целях профессиональные преступники. Значительно обогатившись за счёт просторечной и диалектной лексики, профессиональных арго, «блатная феня» в своём изменённом виде стала языком общения всех арестантов независимо от их «масти» и положения в лагерном мире. Позже это обстоятельство обеспечило жаргону проникновение из лагерей на волю и значительное влияние на язык свободного общества — как просторечный, так и литературный.

No comments for this topic.
 

Яндекс.Метрика