02/12/21 - 12:59 pm


Автор Тема: «ЖИГАНЫ» ПРОТИВ «УРКАГАНОВ»-АЛЕКСАНДР СИДОРОВ(Продолжение)-9  (Прочитано 620 раз)

0 Пользователей и 1 Гость просматривают эту тему.

Оффлайн valius5

  • Глобальный модератор
  • Ветеран
  • *****
  • Сообщений: 23793
  • Пол: Мужской
  • Осторожно! ПенЬсионЭр на Перекрёстке!!!
«В Петербурге мошенники не составляют такой обширной и так правильно организованной общины, каковою является лондонская «Семья», если верить автору «Лондонских тайн» А. Троллопу. У нас они либо живут и промышляют в отдельности, каждый сам по себе, независимо от прочих, либо составляют ассоциации, шайки, число членов которых может быть различно: от трёх или пяти до 60 и более. Каждая такая ассоциация непременно сгруппируется в каком-нибудь кабаке или трактире, куда стекается в сбор для обсуждения и совещания по своим делам и для кутежа после работы… Члены такой ассоциации подчиняются законам относительно дележа и некоторых своих обязанностей к товарищам».

Таким образом, если какие-то правила и существовали, то лишь внутри ассоциаций или шаек. Не существовало установлений для криминального мира в целом, по всей стране. Напомним, что сегодня «воровская идея» охватывает действием не только Россию, но и ближнее зарубежье, а также российскую уголовную диаспору по всему миру.

(Кстати, о «Лондонских тайнах» Троллопа, на которые ссылается Крестовский. На самом деле сочинил эти жуткие «тайны» француз Поль Феваль в подражание «Парижским тайнам» Эжена Сю. О нравах преступников с берегов туманного Альбиона этот автор имел слабое представление…).

Говоря об отсутствии всеобьемлющего «закона», следует отметить, что некоторые общие нормы и правила всё же действовали. Прежде всего это касается мест лишения свободы. Здесь было чёткое деление на опытных арестантов и новичков («брусов лягавых»), тщательно разработанная кастовая система, традиция арестантских «сходов» для обсуждения важных вопросов и наказания виновных; по «каторжанским понятиям», жестоким карам должны были подвергаться «язычники» (доносчики из числа «сидельцев»), арестанты, крадущие у своих товарищей. Традиционным было и так называемое «сухарничество», когда преступники с огромными сроками (вплоть до «вечных») покупали «за мешок сухарей» чужое имя и фамилию и отбывали незначительное наказание, в то время как сами «сухарники» большую часть жизни томились на каторге. Была распространена и связь между «сидельцами» разных мест лишения свободы путём арестантских «записок»… В общем, «арестантские законы» были более или менее разработаны.

На воле дело обстояло не так строго. Пожалуй, аморфный и разрозненный уголовный мир постепенно стал оформляться в нечто относительно целостное к началу XX века, и прежде всего в крупных центрах Российской империи — Петербурге, Москве, Ростове, Одессе, Киеве, Харькове, Варшаве, Львове… Эти города представляли чрезвычайно лакомые куски для профессиональных преступников, здесь сформировались уголовные районы, система «малин» (притонов), «ям» (тайных складов краденого), подпольных скупок добычи и проч. Правила, регламентировавшие быт криминального сообщества, в основном дублировали «арестантские понятия»: недопустимо красть у своих; опытный, «битый» «урка» стоит выше новичков в преступном сообществе, и те обязаны беспрекословно ему подчиняться; для молодого преступника считается доблестью взять на себя преступление опытного «бродяги»; позорно играть, не имея при себе денег для погашения проигрыша (это правило перешло из среды профессиональных игроков); надо карать доносчиков и проч.

Но в то же время были существенные — и принципиальные! — различия между тем, «старым» дореволюционным, и новым «воровским» «законами». Далее мы заострим внимание на этих нестыковках, а пока отметим хотя бы одно из достаточно ярких противоречий. С одной стороны, «варнацкие правила» требовали жестоко карать доносчиков, уголовников, которые сотрудничали с полицией. И в то же время существовала криминальная «специальность» «матье´нта» — человека, который промышлял тем, что шантажировал воров-профессионалов экстра — класса («марви´херов»), грозя последним донести на них в полицию. У «матьентов» было даже соответствующее прозвище на одесском идише — «нух´гееры» («идущие следом»). Представить подобного рода «специализацию» в условиях «нового закона» было просто невозможно: ни один уголовник не отважился бы на шантаж опытного «крадуна» — его бы просто разорвали в клочья!
Какие же из старых «правил» усвоил «новый закон»? Попробуем их выделить:
— власть в уголовном мире должны осуществлять только избранные — каста профессиональных преступников, имеющих большой криминальный опыт, не раз побывавших в местах лишения свободы, отлично знакомых с тонкостями «ремесла» и уголовными «традициями». Остальные преступники и арестанты обязаны подчиняться этим людям беспрекословно. Характерно, что наряду с новым названием этих «аристократов» — «вор в законе», «блатной» — сохранились и некоторые из прежних титулов — например, «бродяга»;

— в среде профессиональных преступников доблестью считается, когда молодой «урка» берёт на себя преступление более опытного (на «новом» жаргоне — «идёт за паровоза»);

— мир преступников (особенно в местах лишения свободы) построен по принципам жёсткой иерархии. Этому способствует система так называемых «мастей» — своеобразных каст, в каждую из которых человек зачисляется исходя из его социального статуса, криминального опыта и поведения. Есть «масти» высшие («цветные», «полуцвет»), есть подчинённые («мужики», «фраера»), есть позорные, «форишачные» («пидор» — пассивный гомосексуалист, «чушкарь» — неопрятный, грязный, опустившийся арестант, «крыса» — зэк, совершающий кражи у арестантов, «стукач» — доносчик, «фуфлыжник» — проигравшийся и не отдавший долг и пр.);

— каждый уголовник и арестант обязан расправляться с теми представителями криминальной среды, которые грубо нарушают её традиции — с доносчиками, «крысами» и проч.;

— каждый «блатной» или просто «достойный» «урка», арестант обязан исправно платить долги, особенно игроцкие (то есть проигрыш в карты и в другие азартные игры). Неуплата долга в срок, установленный кредитором или удачливым игроком, считается несмываемым пятном на репутации проигравшего: он становится «фуфлыжником», «заигранным», попадает в число изгоев. «Вор» может потерять свой титул.


В несколько изменённом виде перекочевали в новый «закон» традиции арестантских сходов (до революции нередкими были и встречи профессиональных уголовников на воле, но чаще всего — в пределах одного города или, в лучшем случае, небольшого региона), «записок», пускаемых по этапу, и некоторые другие.

«Жиганские» запреты в «воровском законе»

Вторым источником «воровского закона» стали жёсткие установления «жиганского» мира с их ярко выраженной политической неприязнью к Советской власти. В очерке «Жиганы против уркаганов» мы уже говорили об этом. Но, думается, есть смысл повториться, а также кое-что дополнить.

«Жиганы», то есть представители имущих классов царской России (особенно кадрового офицерства) в преступном мире первого послереволюционного десятилетия, установили для себя и своих подчинённых (беспризорников, люмпенов, мелких уголовников-«босяков» и проч.) целый ряд суровых запретов. Эти запреты были нацелены на изоляцию «жиганских» банд от влияния нового общественного строя, на жестокое и кровавое противостояние с ним, на придание уголовной преступности политического характера. В числе «жиганских правил» были следующие:
— существовать только и исключительно за счёт добычи от совершаемых преступлений;

— ни в коем случае не работать ни на воле, ни в местах лишения свободы (любой честный труд только укрепляет ненавистное государство);

— отказаться от родных, если они имеются (даже от родной матери);

— не заводить собственной семьи, не жениться, не иметь детей (ничего не должно связывать человека с новой жизнью, которую строит большевистское государство);— не иметь собственности, постоянного места жительства, не вести оседлый образ жизни;

— не брать оружия из рук власти, не служить в армии (для бывшего белогвардейца становился врагом каждый, кто хотя бы формально вставал на защиту «краснопузых»);

— ни при каких условиях не идти на контакты с государственными органами власти, особенно с правоохранительными органами;

— ни в коем случае не прибегать к помощи системы правосудия! С судом контакт один — лишь в качестве обвиняемого. Настоящий «жиган» не имеет права выступать в суде ни в качестве свидетеля, ни даже в качестве потерпевшего. За защитой он обращается только к своим подельникам;

— нельзя участвовать в работе государственных и общественных организаций (например, вступать в комсомол, или сдавать деньги в какие-либо фонды помощи и т. д.), даже симпатизировать им;

— запрещено участвовать в каких-либо акциях Советской власти, поддерживать их (революционные праздники — 1 мая, 7 ноября, дни рождения «красных вождей», митинги, демонстрации, выборы и проч.);

— нельзя заниматься политикой и интересоваться ею (запрещено даже читать газеты);

— ни под каким видом нельзя заниматься коммерческой деятельностью, бизнесом, торговлей.


Все перечисленные запреты, помимо антиобщественной, имели ярко выраженную политическую направленность, чего не было в «варнацких правилах» дореволюционных «уркаганов». Достаточно даже самых поверхностных сравнений. В уголовном мире царской России этих жёстких установлений не существовало. Одному босяку не было никакого дела до того, есть ли у другого родные, знается ли он с ними, работал он когда-нибудь или нет… Наоборот, среди профессиональных уголовников встречалось немало бывших работяг как из города, так и из крестьянской среды. А уж о службе в армии вообще никто не задумывался! Более того, среди разношёрстных обитателей дореволюционного российского «дна» было немало беглых солдат.

Что касается сотрудничества с правоохранительными органами… Да, разумеется, доносчики, «стукачи» всегда были не в чести. Однако прежние «авторитеты» обращались с жалобами к администрации каторги или тюрьмы не менее часто, чем все прочие арестанты, в том числе жаловались и на своих недругов (по новому «закону» такой поступок абсолютно несовместим с титулом не только «авторитета», но даже обычного «сидельца»).

Дореволюционные «иваны», «бродяги» никогда не считали зазорным и занимать в местах лишения свободы самые «хлебные» должности, которые облегчали им жизнь и давали власть над остальными арестантами. Вот что пишет по этому поводу П. Якубович:


Пётр Филиппович Якубович, писатель-народоволец. В 1887 г. приговорён к смертной казни, заменённой восемнадцатью годами каторги. Три года провёл в Карийской каторжной тюрьме, затем — на Акатуйских рудниках. А втор книги «В мире отверженных. Записки бывшего каторжника» (1895–1898 гг.).

Бродяги — царьки в арестантском мире, они вертят артелью как хотят, потому что действуют дружно. Они занимают все хлебные, доходные места: они — старосты и подстаросты, повара, хлебопеки, больничные служителя, майданщики, они всё и везде. В качестве старост они недодают кормовых, продают места на подводах; в качестве поваров крадут мясо из общего котла и раздают его своей шайке, а несчастную кобылку («рядовых» каторжан. — А.С.) кормят помоями, которые не всякая свинья станет есть; больничные служителя-бродяги морят голодом своих пациентов и часто прямо отправляют на тот свет, если это оказывается выгодным… («В мире отверженных. Записки бывшего каторжника»).

Другими словами, прежние «авторитетные» уголовники не видели ничего зазорного в том, чтобы сотрудничать с администрацией мест лишения свободы (старосты и подстаросты были в постоянном контакте с начальником каторги или тюрьмы), а также находиться на должностях, которые по «воровскому закону» нового времени воспринимались не иначе как «форшмачные», позорные для вора. (Не случайно лагерную обслугу «честные воры» называли и называют презрительным словечком «придурки»). Более того: считалось даже особым молодечеством внаглую обворовывать своих же товарищей по несчастью, красть из общего котла! С точки зрения «законного вора», подобные действия совершенно недопустимы и караются жесточайшим образом. Приведём по этому поводу мнение старого «вора»:
«Воры» не работают на таких работах, как хлеборезка, в бане, нарядчиком, дневальным, парикмахером, мастерами, бригадирами участка и на других руководящих должностях. Ведь всем хорошо известно, что это не трудные работы, сиди и жди конца срока. А после вышел здоровый и воруй снова, ведь можно и так приспособиться к жизни. Но этого нельзя делать мне, «вору». Какой тогда у меня будет авторитет и сила решать чьи-то судьбы, когда я стою у раздачи и даю кашу? И мне самый последний педераст и «фуфломёт» вправе сказать, что каша без масла и я его продал. Как это будет смотреться во всех отношениях? У «вора» в том и сила, что у него нет слабых сторон в этой жизни, и никто не вправе сказать о нём, что он живёт за счёт таких, как он сам. («Воры сами о себе»).

Можно приводить много других примеров, но и так очевидно: разница в «понятиях» у прежних и новых «авторитетов» криминального мира России была огромной и принципиальной. И объяснить её нельзя, если не принимать во внимание мощного влияния идеологии «жиганов».

В самом деле: какой смысл был «уркаганам» сдавать свои довольно привлекательные позиции, к тому же освящённые «традициями» старого «благородного преступного мира»? Почему они должны были отказываться от самых «козырных» должностей, позволявших им осуществлять реальную власть в лагерях? Зачем им нужна была детальная система табу, многие из которых смотрелись как совершенно дикие и инородные (например, запрет заниматься политикой — какой из «блатного» политик? Или коммерсант. Или комсомолец…). Ответ только один: потому что в их ряды влились огромные потоки бывших «жиганят» — беспризорников и босяков, которые были воспитаны именно на неприятии подобных норм поведения. И матёрые «урки» обязаны были с этим считаться, вырабатывая общие правила для профессионалов криминального мира. (Правда, как мы убедимся в дальнейшем, далеко не всегда «воровской мир» твёрдо следовал «жиганским» правилам).

Впрочем, принимая новые правила игры, старые «урки» (а в дальнейшем — и молодые жулики, уже не помнившие всех подробностей «жиганской» войны) старались по-своему растолковать и дополнить те постулаты «закона», которые перешли к ним от уголовников из «бывших». К примеру, запрет заводить семью объяснялся тем, что, дескать, у «вора» появляется слабое место, на которое при случае могут «надавить» «менты»: ради жены и детей «блатной» вынужден будет предать товарищей или отойти от «воровской» жизни. Жить только воровством считалось необходимым потому, что любой другой труд как бы закрепощал человека, делал его зависимым от общества, от общественных отношений, заставлял подчиняться каким-то нормам и так далее; а настоящий жулик должен быть свободен, главная ценность для него — это воля! Поэтому же «блатной» не должен ничего копить (не быть рабом вещей), он обязан прогуливать и пропивать добычу, щедро разбрасывать наворованное, легко делиться с «корешами» — «пей-пропивай, а пропьём — наживём!» Потому же ценилось и пристрастие к азартным играм: добыл легко, отдал без сожаления! («плачу, как граф, спрашиваю, как разбойник») И так далее…

Жизнь диктует свои «законы»

Наконец, третий источник «воровского закона» — это осмысление новой «аристократией» уголовного мира окружающей действительности, реальных перемен в жизни, соответствующая реакция на них и закрепление сформированного мировоззрения в «правилах» и «понятиях».

К числу постулатов «закона», выработанных профессиональными преступниками в начале 30-х годов, относятся:
— обряд приёма в «масть» «законных воров» — так называемое «коронование» («крещение»);

— постулат об «избранности» «воров», об их неподсудности уголовникам и арестантам, стоящим ниже на иерархической лестнице;

— способы осуществления безраздельной власти «блатных» (правила проведения «воровских» сходок, «толковищ», «правилок»; «воровские ксивы», требования которых обязательны для исполнения каждым уголовником и арестантом, и проч.);

— нормы наказания провинившихся «воров», уголовников и арестантов, не признающих власти «воров», процедура развенчания провинившихся «воров», а также обряд отхода «вора» от активной преступной деятельности;

— нормы поведения и отличительные черты представителей «блатного мира» (наколки, жаргон, манера одеваться и пр.);

— обязательное требование к «честному вору» иметь несколько судимостей и время от времени попадать в места лишения свободы (по «закону», настоящий вор должен встретить смерть на тюремных нарах);

— негативное отношение к бандитам, убийцам, хулиганам, насильникам;

— положительное отношение к Советской власти.


О подоплёке некоторых названных «статей» «воровского кодекса» мы уже говорили в предыдущем очерке («Жиганы против уркаганов»): например, о категорическом осуждении бандитов, насильников и убийц.

Об отношении «воровского мира» к хулиганам — разговор особый.

Ещё в середине — конце 20-х годов «босяки» и «уркаганы» не имели особых претензий к «хулиганскому сословию». В известной песне тех лет про подлую Мурку, которая «снюхалась» с чекистами, пелось:

Ярко светит месяц, тихо спит малина,
А в малине собрался совет:
Это уркаганы, злые хулиганы,
Собирали местный комитет…
Как мы видим, между «уркаганами» и «хулиганами» безвестный автор не видит никакой разницы, отождествляя одних с другими.

Это подтверждает и старая уголовная песня про «девочку-жиганку», где тоже воры и хулиганы полностью отождествляются:

Хулиганы все носят фуражки,
На фуражках у них ремешки,
Они носят пальто нараспашку,
А в карманах — стальные ножи.
Я, жиганка, фасон не теряю,
Юбку-клёш по колено ношу,
С хулиганами часто бываю,
Хулиганов я очень люблю.
И теперь я с вором, с хулиганом,
Куда хочешь, туда и пойду, —
Заработаю денег задаром,
С хулиганами вместе пропью.
Идентификация прослеживается даже в деталях: в той самой фуражке с ремешком — «капитанке», которая в начале 30-х (именно к этому периоду относится песня) считалась атрибутом «воровской» моды.

Действительно, хулиганство в конце 20-х — начале 30-х годов процветало. Процветало, несмотря на победные реляции милицейских начальников.

Так, в 1927 году начальник Донского краевого административного управления рапортовал по случаю десятилетия Донской милиции:
…Бич недавнего прошлого — хулиганство общими усилиями советской общественности и всего государственного аппарата как массовое явление изжито и в настоящее время наблюдается в сравнительно незначительных размерах.

Однако на самом деле хулиганство не сокращалось. Более того, оно переместилось на центральные улицы — «вышло в центр», как в то время писали газеты. Приведём цитату из ростовской газеты «Молот» от 29 октября 1929 года:
Хулиган вышел на Садовую (Большая Садовая — центральная улица Ростова-на-Дону. — А. С.). У него есть здесь несколько излюбленных мест, где он чувствует себя, как рыба в воде, и во всю ширь проявляет свою натуру.

Это у закрытого Нового собора, к которому примыкает Новый базар с его шумной и грязной «толкучкой». Сад при Соборе, при благосклонном попустительстве милиции, абонирован исключительно ими. Здесь распивают водку, здесь идёт делёж «хабара», здесь игра в орлянку и в карты, здесь они отдыхают после трудов, занимаются туалетом.

— Пройти нельзя, чтобы тебя не затронули, не выругали. Кражи совершаются на глазах у всех. Публика терроризирована хулиганами, всегда готовыми пустить «финку» в бок, — пишут 12 рабочих с завода «Жесть-Вестен»…» («Хулиган выходит на улицу»).


В то время слова «хулиган», «беспризорник», «босяк» были практически синонимами. Потому-то преступный мир и не воспринимал хулиганов как нечто инородное.

Однако уже к середине 30-х первый куплет из песни о Мурке (где упоминалось об «уркаганах-хулиганах») исчезает. Нередко её начинают уже со второго, со слов «Речь держала баба, звали её Мурка» (где и в честь чего она держала речь, становится абсолютно непонятным). Почему же вдруг «злые хулиганы» впали в такую немилость у «воров»?

Оказывается, презрение и ненависть к «бакланам» (так нынче называют хулиганов на уголовном сленге) тоже имеют под собой политическую основу.

Именно в 30-е годы хулиганам стали активно приписывать «политику». С этим поневоле пришлось считаться и «честным ворам» (начиналось все, впрочем, ещё в середине 20-х — вспомним «чубаровское дело» и «Союз советских хулиганов» есаула Дубинина).

Показателен в этом смысле ленинградский процесс по делу братьев Шемогайловых — хулиганов, которые терроризировали Невскую заставу. Мотивировка обвинения этих явных «бакланов» звучала следующим образом:
«Деятельность хулиганов была направлена к тому, чтобы запугать лучших ударников, к тому, чтобы подорвать дисциплину на нашем социалистическом предприятии, чтобы как можно больше навредить делу социалистического строительства» (выделено мною. — А.С.).
То есть банальное, пусть и грубое, нарушение общественного порядка превращается… в подрыв устоев социализма!

Уже с 1936 года борьба с хулиганством как с «классово чуждым явлением» предписывается Уставом ВЛКСМ каждому комсомольцу. Идеи борьбы с «политическим хулиганством» активно пропагандировались в массах. Так, если оскорбление словом или действием наносилось стахановцу, виновный привлекался к уголовной ответственности не за хулиганство, а за «контрреволюционную агитацию и пропаганду». Драка же с передовиком производства вообще рассматривалась как попытка террористического акта.

В печально известном 1937-м году все хулиганские дела стали проходить по 58-й статье — «контрреволюционные преступления».

Интересный факт приводит в своём исследовании доктор исторических наук Наталья Лебина:
Очень любопытен и показателен один документ — выдержка из протокола собрания комсомольской организации завода имени К. Ворошилова. В 1937 году в числе исключённых из комсомола был юноша, поплатившийся комсомольским билетом, как зафиксировано в источнике, «за нецензурное ругательство в адрес портрета Ленина, упавшего на него». В том же документе имелась приписка: «Материалы надо передать в органы НКВД. Брань в адрес наших вождей и брань вообще — дело политическое». Можно не сомневаться, что сквернослова сослали в лагерь, как политического преступника. («Лёнька Пантелеев — сыщиков гроза»).

Идейные мотивы приписывались и хулиганским группировкам. Дошло до того, что в 1937–1938 годах в Ленинграде не было возбуждено ни одного дела по фактам группового хулиганства: все они проходили по статье 58 пункт 2 — участие в контрреволюционной организации!

No comments for this topic.
 

Яндекс.Метрика